Стихи Сергея Комлева

* * *
Прошуми мне печаль, ветла.
Но не так, чтоб была светла,
а чтоб ветер всю ночь качал,
словно люльку, твою печаль.

Разведи мне костер, ветла.
Но не так, чтоб сгореть дотла.
Чтоб не смыла роса в зарю
с неба нашу печаль-золу.

Покажи мне тропу, ветла,
По которой она ушла…
Где в конце – лебеда-звезда,
а над ней – как печаль – вода…

* * *
Когда и тишина прекратит молчать –
сорви последнюю тогда печать
с перезревшего как виноград неба.
Буди ангелов, мертвецов истребуй
у всех сорвавшихся с якорей стихий,
буде медлительны и тихи
облака сионские, дни под ними
в трубном граде Ершалаиме.

* * *
Как бирюза в глазах
бахчисарайских пленниц,
пусть тонет в небесах
твой грош-невозвращенец.

Ряды тонтон-макут
в квадрате заоконном.
И голоса текут
по трубам телефонным.

* * *
Так заваривай-заговаривай позднеавгустовский чифирь.
Августейшую неособу свою в сумерках не особь.
И такая кругом, такая… И под катом – угрюм-цифирь.
И под сердцем засело то же: знаменатель, числитель, дробь.

Белый-белый, видать, оставил, отступился да вышел весь.
Черный-черный уже в дороге – поспешающий вестовой.
Ну а я вот… Ну да, конечно… Вот он весь я – сейчас и здесь –
в позднеавгустовской, августейшей, остывающей, неживой…

* * *
Съежившаяся батарея, греешь собой воздух.
Ласточки-лепесточки, что вы и где теперь вы?..
Отбулькаешь, отгикокалоришь – будет и тебе роздых,
небо в алмазах и тишина в звездах –
третьей, второй степени, а повезет – и первой.

Ну а пока что в твоих ледышках – карточки-четки.
В декорациях сентября – бабушка, рядом с ней – мама.
Из пожелтевших окон смотрят на твою фотку:
не вынесен мусор, на столе – водка,
под спудом родная речь и немыта давно рама.

* * *
- А на небе том, Леха сказывал, всюду синь-трава.
И в ней птица поет протяжливо чудо-сон-слова.
А по радио сообщили мне: скоро - день седьмой.
Потому-то возьму я скаточку да пойду домой.

А в ногах моих, тучи «мессеров» хоровод кружат.
А кругом вповалку на облаке все дружки лежат.
Не будите их, добры ангелы, вы для злой судьбы.
До седьмого дня, а не сладится – до седьмой трубы.

Не поспеть мне, братцы, простите уж, на похмельный пир.
Посмотрю я, братцы, отсюдова на войну и мир.
Князь Андрей там бредит ужаленный - будто наяву
сон-словами под флагом-птицею в чудо-синь-траву.

БАЛТИЙСКАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Дремлет кошка на трубе.
Рядом дремлет вещь-в-себе,
на-уме-себе вещица,
сон-в-себе ей нынче снится.
Я-в-себе иду к тебе
мимо кошки на трубе.
В голове – апперитив,
а над ней – императив.
В свете нравственных светил
спит в себе Иммануил.
Только нам с тобой не спится.
Ты-во-мне, давай мириться!..

Дернут на небе блесну.
Ты уснешь. И я усну.

* * *
Все ушли… Нахохленный уют.
Занавеска медленно трепещет.
Из углов друг дружку стерегут
на себя оставленные вещи.

Бессловесно. В зеркале – вдвойне.
Где-то мышь заводит цап-царапки.
На остывших ходиках в стене –
пыль веков, не знающая тряпки.

А из окон веет тишиной
и какой-то жалостью овечьей…
Голоса – чужие – за стеной.
И следы – повсюду - человечьи.

ТИХИЙ ЧАС В РОДДОМЕ

Стоят во все концы
растоптанных аллей
дурацкие отцы
средь сонных голубей.

Отцовства сопромат.
Похмелия суфле.
Во сне матриархат.
Династии – во мгле.

Спит март – весь в голубом.
Спит розовая ель.
Кулек упрямит лбом
слепая карамель.

У мамкиных колен
спит плюшевый диван…
Прекрасная Элен!
И царственный Иван!

Вот вытянется с метр –
задаст тем голубям!..
Идущие на смерть
приветствуют Тебя!

АПРЕЛЬСКИЙ МАРШРУТ

Капли-каракули.
Тетки-калякалы
в тамбуре дымном. Ордой
катимся в Бронницы.
Петя мормонится
за кукарекарекой.

Так ее!.. умница!..
Вслед каракумятся
нам этажи-миражи.
То и балакаю:
крепче с баранкою,
шоффер апрельский, дружи.

Синяя перекись
прелестью-ересью
нежит натруженный глаз.
С бабками-дедками,
с детками-репками
едущий-сведущий аз.

Прелую оттепель
на тебе, вот тебе,
как запасной парашют.
Рота потешная.
Жизнь ипотечная.
Пятница. Гитлер – капут.

* * *

Это – плоть моя сокАмерная,
оголтелая и камерная,
несусветная, побратимная…
Обратим ее

в лопушок, в «ты прости, мамочка»,
в пару строчек, квадрат-рамочку,
чтоб в обнимку потом лечь с нею
в жизнь вечную…

КОШЕЛЕК

Закуплю себе кошелек,
чтобы стал бы я нормалек.
Это ж вот какая тоска –
по карманам деньги таскать.
Се – поступок дивный. И вот,
мне копейка рупь сбережет.
Благодарным быть я смогу
и копейку, вот, берегу.
С кошельком я ныне. Сиречь,
надо всем друг дружку беречь.

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

Что, фонарь неутомимый,
жолто смотришь на меня?
Так на паству херувимы
смотрят, головы склоня.

Так над россыпями клавиш
песня горестно поет
мне про то, как сердце травишь
мне несмелое мое.

В этой жизни однозвучной,
замурованной в гранит,
я с собою – неразлучный,
нас и смерть не разлучит

ни в долине нелюдимой,
ни в летейской вышине…
Что же ты, неугасимый,
надрываешь сердце мне?

* * *
…как будто май последовал за мартом,
апрелю выдав крапленную карту,
и на Страстной бульвар укутал ватой
зеленоватой.

…как будто ночь, крылата, легкотела,
нам сквозь стекло глаза все проглядела,
и чай дрожал в простуженных вагонах
на перегонах.

…как будто жизнь подружкой-незабудкой
в прихожую скользнула «на минутку»
и в темноте над туфелькой нагнулась,
не обернулась…

* * *
Баю-бай – на краю не ложиться,
только к стенке и чтоб – на живот…
По ночам шебурша шебуршится.
А по дням чепуха чепушится –
лопушится, ершится, живет.

Укрываясь чужою за тенью,
и у тени своей на краю,
я в кромешном бетоне затерян
(разве был я собою затеян?),
я на вечер себе предстою –

мокрый, дерганный, в оре оравы,
пред которой дома на поклон…
Боже правый, виновных и правых!
Отыщи меня в этих муравах
и покровом неслышным покрой.

У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ

Как солдат, с четырех окруженный сторон,
сотрясая вселенную дрожью оленьей,
из обоймы выводит последний патрон,
но молитву все шепчет и ждет избавленья,
как на площади клятвопреступник и тать,
вспоминая о той, что младенцем качала,
о пощаде твердит и божится начать
все сначала ( но только с какого начала?),
как трепещет душа наподобье ольхи
у пределов таинственных мира иного,
как, исполнены страха, бредут пастухи
за звездой по пустыне из Ветхого в Новый,
так пытается взгляд зацепиться опять
перед тем, как исчезнуть в великом просторе,
за последнего камня последнюю пядь
у последней черты между сушей и морем.

* * *
Кому поведаем, как жизнь проводим?
И. Бродский

Кого отправим в дозор кладбищенский
к превосходительствам и благородьям?
На ком поднимем стопарик нищенский?
Кого проведаем, кого проводим?..

Почти взаправду и без зазрения
над чем расплачемся, про что расскажем?
Кого назначим сегодня в гении?
Куда закатимся и с кем приляжем

под еле теплый под керосиновый,
чтоб разморило от этой малости,
и пахло коркой чтоб апельсиновой,
как лаской женской, - той, что из жалости.

* * *
…А потом ты посмотришь вслед им –
невесомым уже, бредущим,
спотыкающимся, последним,
предпоследним и предыдущим,
неотмоленным, окаянным,
растворяющимся в озоне,
точно во море-окияне,
точно во поле-черноземе.

А потом, как туман вечерний,
ты тихонько сползешь по камню –
неподъемный, ночной, пещерный –
и под камнем замрешь, покамест
ветер Стенькой орет и свищет
в коридорах еловой чащи,
где тебя не зовут, не ищут,
не услышат и не обрящут.

ТРИ СЕСТРЫ

Огромные зарничные костры
зависли между рельсами и небом.
В Москву, в Москву отбудут три сестры
вот-вот за азиатским ширпотребом.

Вокзал к стеклу вагонному приник,
как-будто здесь - коллекция рептилий.
Умеренно нетрезвый проводник
до самого рассвета - твой Вергилий.

И все свои небесные дары,
все горести, кулоны и монисты
на эту ночь вверяют три сестры,
как Господу, шальному машинисту.

И вот уже глаза не отвести
от мимо проносящегося света.
Расходятся и сходятся пути,
как линии в кроссворде без ответов.

И силясь этот ужас превозмочь,
под потолком перебираешь позы
без сна, пока в космическую ночь
несутся, словно лайки, паровозы.

* * *
По пояс, по грудь, по ворот,
неделю уже подряд
дожди заливают город,
не ведая, что творят.
Такие разверзлись хляби,
такой беспробудный дождь,
что охать устали бабы,
что здешний надменный дож
испуганно, долу очи,
воде сдав еще этаж,
иной и шепнет раз «Отче»
и даже прибавит «наш».

Повсюду пакуют вещи.
Исходом зовут побег.
И сон кто-то видел вещий:
мол, послан сюда ковчег,
каюты в нем - по сто метров,
и трубы на нем - пых-пых...

И мокнут на постаментах
слепые вожди слепых.

Газеты потом опишут,
как месяц почти подряд
взахлеб, никого не слыша,
не ведая, что творят,
дожди заливали город,
который у самых гор -
по пояс, по грудь, по ворот,
по темный, как дождь, собор.
Как в нем отразились горы.
Как выбился дождь из сил...

Как бьется волна в который
не ведал, по ком звонил.